Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

словно свалился и с грохотом покатился куда-то далеко камень — это был груз сомнений в том, правильно ли он выбрал профессию.

Сомнений, испытываемых особенно остро в те страшные минуты, когда умирали его пациенты. К тому времени это случилось в его недолгой практике всего дважды, но чувства, которые он ощущал тогда, невозможно передать словами. И плевать ему было на служебные проверки, учиняемые в подобных случаях, потому что он знал, что сделал все правильно. Да и сочувствие коллег доктору Королькову не особо требовалось, хотя, безусловно, он принимал их поддержку с благодарностью. Внутри у Саши все корчилось от сострадания к родственникам погибших пациентов, и, видимо, никогда, до самого последнего своего вздоха, не забыть ему глаза мальчишки, у которого умерла на операционном столе мама.

Они с Лёхой бились тогда до последнего, орали на реаниматологов, которые безуспешно пытались завести ее сердце. Какой-то подонок буквально изрешетил живот несчастной ножом, когда та возвращалась ночью со смены. Перфорированными оказались несколько внутренних органов, кровопотеря была критической, и удивительно вообще, что скорая довезла ее до больницы живой. Подобрали женщину случайно: каким-то невероятным усилием ей удалось доползти до освещенного места возле оживленной городской магистрали. Оказавшаяся неподалеку скорая остановилась возле бездыханного тела, фельдшер выскочила из машины, приложила руку к шее женщины и крикнула: «Быстрее! Она жива! В „четверку“ давайте, они дежурят!»

Корольков с Румянцевым тогда только-только начали работать самостоятельно, окончив ординатуру, однако, учитывая особенности того непростого времени, опыта у обоих было уже прилично. В девяностые годы врачей не хватало, и парни, еще будучи студентами, часто помогали на простых операциях, одновременно и выполняя обязанности медбратьев, и учась у докторов тем или иным манипуляциям. Саше, полтора года отслужившему в медбате на Северном Кавказе, приходилось самому и раны ушивать, и пули извлекать. Не по уставу это, конечно, все было, но что говорить об условиях в районе боевых действий, если во вполне мирном Новосибирске его одноклассница Ира Баринова, учившаяся на стоматологическом факультете, после практики на третьем курсе осталась на каникулах поработать в районной поликлинике и самостоятельно удаляла пациентам зубы!

Одним словом, за операционным столом в ту ночь стояли не вчерашние мальчишки-студенты, а достаточно опытные хирурги. Однако хрупкий организм не выдержал: как сказал потом Семён Маркович, шансов у нее не было.

Отстояв в операционной почти четыре часа, Лёша и Саша вынуждены были констатировать смерть пациентки. Зафиксировав время, Румянцев устало закрыл тело женщины простыней, сдернул с головы шапочку, потер рукой лоб и уныло произнес:

— Что, Сань, пойдем бумажки писать?

— Пошли, — ответил тот, снял очки и устало прикрыл веки. Очки были новые, и он еще не очень привык к ним: глаза сохли и напрягались. Потерев переносицу, Саша снова надел очки и вздохнул: — Куда деваться, пошли.

Ее муж все-таки прорвался в отделение. Кто и на каком этапе ему позвонил, до сих пор неизвестно, однако в тот момент, когда он, расшвыряв охрану, летел по длинному коридору, его уже никто не мог бы остановить. Корольков и Румянцев вышли из операционной. Они знали, что сегодня им вряд ли предстоит еще какая-то работа: на дежурство через пару часов заступала другая смена. И поэтому они вышли как есть: в хирургических робах, испачканных кровью, уставшие, злые, расстроенные, какие угодно, но только не готовые к драке.

Мужик бежал по длинному коридору отделения и хрипел:

— Вы сволочи! Где она?!

В его руке поблескивали ключи от машины.

Все заняло полторы секунды. Саша успел сдернуть очки и бросить их на шкаф с хозяйственными принадлежностями, стоящий у стены. Лёша же, несмотря на свою отличную физическую подготовку, не обладавший такой молниеносной реакцией, не успел вообще ничего понять, поэтому главный удар достался, как всегда, Королькову. Мужик с разбега ударил его кулаком с зажатыми в нем ключами в лицо и снова заорал:

— Что вы с ней сделали, сволочи? Где она?

Удар был такой силы, что Саша, несмотря на то, что подготовился к нему, отлетел на несколько шагов, однако на ногах все-таки устоял. Ключ порвал кожу на скуле, кровь хлынула из раны, заливая синюю хирургическую рубаху.

Вдвоем с Румянцевым они с большим трудом смогли его скрутить — мужик так бился и выворачивался, что удержать его стоило им огромных усилий. Закрутив ему за спину руки, они уложили его на пол, а Саша еще и придавил сверху коленом. Несмотря на это, тот продолжал биться и хрипеть. Лёша посмотрел ему в лицо, увидел совершенно безумные глаза и пену в уголках рта.

— Са-а-ань! Да у него припадок!

— Я вижу! Вижу, Лёх!

— Надо вколоть ему что-нибудь!

— Лёх, я соображаю! Что у нас есть?

Вокруг них уже образовалась небольшая группа сочувствующих: прибежали двое запыхавшихся охранников, медсестра Людмила Павловна всплескивала руками и охала у двери в оперблок, но самым противным было то, что на шум начали выглядывать из палат любопытствующие пациенты.

Саша рявкнул на охранников:

— Че встали? Уберите всех отсюда на хрен! Понаберут, блин, по объявлению!

Он умел как-то так сказать, что слушались его всегда и все — безоговорочно. Его хрипловатый голос каким-то особенным образом действовал на любого человека, оказавшегося рядом: хотелось сделать все, о чем просит или чего требует этот голос, причем сделать быстро и по возможности правильно. Поэтому и на операциях, которые проводил Саша, все происходило четко и быстро, и в жизни, если он брался руководить каким-либо процессом — от приготовления шашлыка до подготовки к ремонту квартиры, — все всегда делалось грамотно. Корольков умел организовываться сам и организовывать людей.

Охранники кинулись в коридор: